«Тяжело думать о последствиях реформ»: вспоминая Егора Гайдара


фото: Александр Астафьев

Олег АНАНЬИН, академический руководитель магистерской программы «Политика. Экономика. Философия»:

— Егор Гайдар — одна из самых трагических фигур в новейшей истории России. Никогда не руководствовался соображениями личной карьеры и тем более эгоизма — думал масштабе страны и верил, что его будущее зависит от его личных усилий. История дала Егору редкий шанс выполнить свою миссию, но результат был такой, как он надеялся. И это не только в коротком горизонте времени — к этому был морально готов: неудивительно, что тогда он говорил о «правительстве-камикадзе». Дальнейшее развитие событий свидетельствует о стратегических изъянах в программе реформ — в этом заключается настоящая трагедия Егора Гайдара.

Сегодня образ Гайдара рисуется конъюнктурно, в свете нынешних идеологических конфликтов: для одних это дьявол дьявола, для других — ангел во плоти. И то, и другое является ложным.

Судить об этом позволяет мне сочетание двух обстоятельств: то, что я хорошо знал Егора на всех 80-х, то есть, когда не был известен широкой публике, и то, что в 90-е годы наблюдал за ходом реформ со стороны.

Познакомился я с Егором в конце 1980-х годов. и в начале 1981 года, когда — после защиты в то ВРЕМЯ диссертации, — писал в ВНИИ системных исследований — институт, созданный незадолго до того, как советский аналог американской Rand Corporation. Следующие четыре года, вплоть до моего перехода в другой институт, мы говорили почти каждый день, честно обсуждать любые острые вопросы.

Общаться с Егором было легко и интересно. Неотъемлемое лидерское начала основывалось на его удивительную способность направлять любую работу на результат. Он был прагматиком, но не догматиком. Он умел слушать и идти на компромиссы. Были моменты, когда он проявлял нерешительность.

Область наших исследований были сначала экономические реформы в других странах восточной европы, а с 84 года, — по пути экономической реформы советской экономики.

Еще пять лет, несмотря на то, что мы были уже в разных организациях, тесное сотрудничество продолжалось, и большая часть наших совместных публикаций пришлась именно на вторую половину 80-х годов xx века. В этих работах показано, тогда наши общие взгляды на то, что и как нужно было менять в советской экономической системы.

В те же годы и, можно сказать, что на моих глазах развивалось и пришла «команда Гайдара», которая стала при Б. Ельцина ядро «правительства реформ». В начале это было лишь желание найти тех, кто, во-первых, он знал, что жизнь построена иначе, чем учат учебники и пишут газеты, и, во-вторых, был готов обсуждать решения накопившихся проблем. Во времена двоемыслия, это не такая простая вещь: на конференции говорили одно, на кухнях — другое.

Вы должны понимать, что и в 1986 году, а в 1988 году. мы считали себя за экспертов, которые готовят рекомендации, но не политиков, которые принимают решения. Ситуация начала меняться в конце 80-х, когда карьера Гайдара быстро пошла в гору. В этот период ситуация менялась быстро, а существующие теоретические модели быстро теряли смысл. Франциск стал политической фигурой, у него появилась перспектива самостоятельного политического действия, но в то же время развился острый экономический кризис, который значительно ограничивало поле для маневра для решения стратегических задач.

Так совпало, что именно в это время мы с Егором состоялся последний обстоятельный разговор. Это было начало 1991 года. Незадолго до этого был назначен директором вновь созданного Института экономической политики, и он пригласил меня к себе домой, чтобы обсудить возможность моего перехода к нему. Разговор, как обычно, был долгим и неспешным. Я помню, что я показал Егору свою статью с критикой тогдашних проектов приватизации. Я помню реакцию Егора: «это хорошо для Вас — вы можете об этом писать. Я больше так не могу…» я Не думаю, что это была форма вежливости, — наши отношения не требуют. Скорее, это было отражением внутреннего компромисса в сознании Егора: он понимал нереальность проектов, но из политических соображений я верил с ними смириться. Для меня это стало дополнительным сигналом о том, что мне трудно будет работать в новом институте, и предложение Егора отверг.

Позже я наблюдал за Егором, уже с некоторой дистанции. Я думаю, что среди факторов его преждевременной смерти были тяжелые мысли о последствиях реформ, которые он начал. Он защищал их до последнего, но, быть может, не потому, что в них не сомневался, но потому, что опасался: критика станет его свиты. Это еще одна ипостась трагедии — его личной и нашей страны.


фото: Александр Астафьев
Офисный политик?

Сергей КОВАЛЕВ, правозащитник, депутат государственной Думы (1993-2003), уполномоченный по правам человека в российской ФЕДЕРАЦИИ (1994-1995), председатель Комиссии по правам человека при Президенте Рф (1993-1996):

— Егор Тимурович — это идеал интеллигентности, терпимости, толерантности. Он был очень красивый человек, это трудно выразить словами, всегда видел перед собой человека очень чистый, приличный. Человека, который имел различные идеи, различные задние мысли, но никогда не было угрызений совести.

Он, однако, умел взять на себя ответственность за трудные решения. Я хотел бы проиллюстрировать это примером. Буденновск, июнь 95 года, город захвачен группой Басаева, в больницу довольно жестоко согнали на большое количество местных жителей, там были еще и пациенты, отряд Басаева организовал хорошо эшелонированную оборону и взял их в плен. Мы небольшой группой депутатов приехали туда, чтобы спасти заложников, их было около двух тысяч.

Нашу группу отрезали от оперативного командования, где заседали министры во главе с директором ФСБ Сергей Вадимовичем Степашиным. И нам не удалось ни пройти к больнице, ни связаться с Степашиным.

Я позвонил в Москву, до Егора Тимуровича. Кому мне еще звонить: мы с ним были связаны хорошими отношениями, они были в одной партии, и я знал, что он в те поры был влиятельным в Кремле. Я просто рассказал ему о ситуации в Буденновске: о заложниках в больнице, о том, что был штурм, что Басаев защищал штурм, что во время него погибли люди. Потом был звонок Черномырдина (Виктор Степанович тогда был председателем правительства. — Авт.), назначил меня председателем переговорной комиссии и поручил принимать решения об освобождении заложников. И нам это удалось. Это был единственный случай в российской политической практике: не наказание террористов, не государственная власть, а судьба заложников была приоритетом номер один. И это полностью заслуга Егора Гайдара, потому что он сделал резко и определенно — это он убедил Черномырдина поручить мне вести переговоры.

Я не знаток разного рода экономических проблем — сейчас очень в ходу обвинения «проклятым 90-м»; я могу только сказать следующее: я знаю, что когда я собирал свой первый кабинет, сказал: мы будем жертвами ситуации, но мы должны взять на себя ответственность.

Владимир МАУ, ректор Ранхигс:

— Когда я работал в Институте экономики Академии наук, мне тогда было 25, Гайдару, соответственно, немного больше, там состоялся конкурс на лучшую работу молодого ученого. Гайдара знали все, он был самый талантливый студент факультета экономики и именно тогда вышла его книга «Экономические реформы и иерархические структуры», мы единогласно решили, что это лучшее, что может быть. Плотно общаться мы стали, когда осенью 90-го он сказал, что будет создавать Институт экономической политики Академии народного хозяйства (в настоящее время в соответствии с указом Президента российской ФЕДЕРАЦИИ, институт носит имя Е. Т. Гайдара), и позвал меня глава лаборатории политической экономии. Тогда я думал, что нас ждет несколько лет совместной работы, и полушутя спросил: «А если тебя пригласят в правительство?» Дело в том, что директором Института экономики был Леонид Иванович Абалкин, который годом ранее был вице-премьером. Ровно год Гайдара призвали правительство и часть института пошла с ним, чтобы помочь.

Тогда, в 1990-м, сказал мнение очень важно, но оказавшуюся не правильная: «мы не пишем программы. Рынок в России переполнен программами — Явлинский пишет, Абалкин пишет, Аганбегян, все пишут программы. Мы будем заниматься анализом текущей экономической, будем писать отзывы». Однако программа родилась, это было в 1992 году, программа углубления реформ. Такая экономическая молодость, романтизм, Волынь — все было замечательно, очень интересно. И это единственная программа, которая в России XX века был полностью выполнен. Не за три года, как предполагалось, а за семь. При этом выполняется даже теми правительствами, которые ее критиковали. И чем больше ругали, тем более последовательно реализовывали. Завершило реализацию этой программы правительство Евгения Примакова.

Гайдар спас страну от катастрофы, которая неизбежно угрожает ее зимой 1991-1992 года, продукты питания оставить на несколько дней, топлива почти не было, золотовалютные резервы страны составляли менее 50 миллионов долларов. В конце 91 года в магазинах были пустые полки, через несколько месяцев (после прихода Гайдара в правительство. — Ред.) на них появились товары, деньги стали иметь значение, потому что на них можно было что-то купить. Провел наиболее сложных политически (интеллектуально они не очень сложно) реформы.

К моменту прихода Гайдара в правительство страны существовала в основном благодаря гуманитарной помощи. Когда он ушел, гуманитарной помощи уже не было. Когда Гайдар пришел в правительство, никто не хотел быть вице-премьером по вопросам экономической политики, все понимали, что это расстрельная должность. Когда Гайдар уходил, на должность вице-премьера была очередь, Совет проводил рейтинговое голосование, выбирая из нескольких кандидатов.

Гайдару удалось введение новых институтов, характерных для рыночной экономики. Кроме того, он в состоянии предотвратить обычный сценарий развития революции, когда с крушением прежнего режима наступает период полного хаоса и смятения, выход из которого, как правило, оплачивается большой кровью.

Было несколько природных особенностей: фантастическая память на данные, он мог запомнить их сторонами и патологические мужество. Был 93 год, опасный момент, напряжение, я ему говорю: «Это может быть очень страшно». Он говорит: «Бояться еще рано». Я спрашиваю: «А месяц?» Он отвечает: «А через месяц будет уже слишком поздно. Так что бояться не стоит вообще».

Он был очень погружен в науку, считал, и всегда дистанцировался от политики, она вызывала у него дискомфорт. Он решал профессиональные вопросы и брать на себя ответственность за очень тяжелые решения, осознавая, что начинает реформы, и как потом стране было хорошо, и так потом это забыли, и будут помнить только трудности.

Инстинкт блестящего экономиста соединялась в нем с политической, и с умом, основанной на глубоком талант историка. Он мог видеть историческую перспективу, так как это не было абсолютного большинства современных. И имел силу духа, чтобы отстаивать это видение, несмотря на непонимание и сопротивление. Эти особенности и превратил Егора Гайдара в фигуру исторического масштаба.

Фантастическое время финансового кризиса в 1998 году, когда казалось, что все рухнуло. А на самом деле это только начало. В конце 1998 года Егор Гайдар сказал: «В ближайшие 8 лет советы у нас не спрашивают, так что давайте подумаем, что может пригодиться правительству примерно в 2008-2010 годах». И тогда институт занялся разработкой новой налоговой модели с плоским подоходным налогом и проблемами дерегулирования. Эта модель оказалась спроса менее, чем за полгода. Она в основе известной программы первого правительства Германа Грефа.

Идея создания Стабилизационного фонда впервые была также озвучена Егором Гайдаром. Наконец, как это ни парадоксально, Гайдар первый обратил внимание на то, что стратегические приоритеты российской экономической политики должны быть выборы между металлургией и сельским хозяйством, авиацией или в электронном виде, а пенсионная система, здравоохранение и образование. В постиндустриальном мире, так считает Егор Гайдар, бюджетные и, как следствие, политическими приоритетами правительства является развитие человеческого капитала, а не та или иная сфера производства.

В заключение я хочу рассказать одну короткую историю. Меня когда-то один довольно высокопоставленный чиновник попросил что-нибудь почитать интересное в стратегии развития здравоохранения. Это было примерно в 2005-2006 году. Я говорю: «Ну, это «Долгое время» недавно вышло, там соответствующий раздел, очень интересная». Прислал. Потом мне этот человек звонит и говорит: «Очень интересно, спасибо. Я хочу поговорить с автором». Я говорю: «Да, Егор Тимурович в кабинете». Он на это: «нет, Владимир Александрович, я хочу поговорить с кем-то, кто это написал». Все еще не понять: «Егор Тимурович в кабинете. Вы хотите, телефон дам». «Не, а реально-то кто писал?» Удалось, кажется, убедить человека, что все, вышедшее из-под именем Гайдара, написанные в себе. И еще много писать этот человек останется с нами на долгие годы.

Комментирование и размещение ссылок запрещено.